Чтобы понять, в каком состоянии находится та или иная область человеческого знания или практики, достаточно взглянуть на ее словарь. Язык создает возможность обсуждения в такой же мере, в какой обсуждение порождает язык. Там, где словарный запас приближается к таковому у Эллочки-людоедки, скорее всего, не просто ничего не происходит, а творится нечто неудобоваримое и противное здравому смыслу.
До самого недавнего времени русский язык был интересен тем, что количество связанных с полом и сексуальностью понятий в инвективном языке было неизмеримо больше, чем в "приличном" и "научном" языках. Чтобы убедиться в этом, достаточно положить перед собой любой толковый словарь русского языка и, например, такие книги, как "Русский мат: Толковый словарь" (Глагол: Москва, 1997), "Русский мат: Антология для специалистов-филологов (Лада М: Москва, 1994) или составленную А.Ф. Белоусовым книгу "Русский школьный фольклор" (Ладомир: Москва, 1998). Бесконечно интересно было бы увидеть опубликованной детскую языковую коллекцию замечательного петербургского психолога Марии Владимировны Осориной. Складывается парадоксальная ситуация: у нас нет языка для обсуждения того, что касается каждого человека и занимает, скажем так, немаловажное место в жизни.
Изменения, конечно, происходят, и иногда буквально на глазах. В начале 1985 года мы с Д.Н. Исаевым сдали в издательство "Медицина" руководство для врачей под названием "Детская и подростковая сексология" и получили из Москвы возмущенную отповедь: "Какая еще детская сексология?!". Когда в 1986 году книга вышла под предложенным издательством неуклюжим названием: "Психогигиена пола у детей и подростков", оттуда же раздалось: "Вы что не могли назвать книгу просто "Детская и подростковая сексология"?!" (нам еще повезло - в это самое время книгу И.С. Кона "Введение в сексологию" все издательства под разными предлогами держали под сукном). Но сексология в России пока напоминает народничество, о котором великий вождь пролетарской революции сказал: "Узок круг этих революционеров, Страшно далеки они от народа". Мы, как и раньше, блуждаем между трех языковых сосен: 1) язык "детский": все эти "писи : перчики : петушки" - обсуждать на нем ничего невозможно; 2) язык уличный - он называет органы и функции очень точно (первый российский учебник по хирургии использовал именно этот язык), но очень эмоционально заряжен и мало пригоден для общения партнеров и просвещения; 3) язык научный - точен и бесстрастен, но за пределами науки требует значительного времени для освоения культурой и вхождения в повседневный язык, как это происходит, например, а англоязычных странах, но пока не у нас.
Расхожее представление о том, что раньше, мол, обходились без этих премудростей, требует множества уточнений - ну, хотя бы касающихся того, что такое "раньше" и "обходились". Специально сексологические знания появились сравнительно недавно: сперматозоид невозможно было увидеть раньше, чем А. Левенгук выточил первые линзы, первые книги по сексологии и сам термин появились в конце прошлого века, а слово "гормон" - в 1912 году, первое по-настоящему серьезное и представительное исследование человеческой сексуальности представлено в конце 40-х - начале 50-х годов нашего века А. Кинзи и его сотрудниками - оно до сих пор остается уникальным, а кажущиеся сегодня извечными представления о мужском и женском сексуальных циклах были опубликованы У. Мастерсом и В. Джонсон в 60-х годах ХХ столетия. По-настоящему "раньше" в полной мере относится, пожалуй, к так называемым повторяющимся культурам, которых сейчас почти не осталось, хотя в середине нашего столетия этнографы еще находили материал для их изучения в Австралии и Африке. В них жизнь полностью регулировалась переходящими от поколения к поколению на протяжении многих столетий верованиями и традициями племени. При этом у двух рядом живущих племен традиции и верования, а, соответственно, и связанные с сексуальной жизнью представления и словарь могли весьма существенно различаться. Но в границах одного племени они были всеобщими: собственно сексологического словаря не существовало, язык и традиции были одними и теми же для взрослых и детей, а дети не готовились к взрослой жизни, но проживали общую со взрослыми жизнь. Власть канонов и морали в ходе истории постепенно ослабевала, но вплоть до эпохи Возрождения в Европе оставалась основной: в работах И.С. Кона можно найти блестящие описания того, как пролегал путь от детства к зрелости в это время вообще и в сексуальной культуре, в частности.
Да, человеческая культура на протяжении долгого времени прекрасно обходилась без сексологии, сексуального просвещения и специального словаря. Но обходилась не в том смысле, что они отсутствовали, а в том, что они были растворены в повседневной жизни и по своей откровенности намного превосходили даже самые смелые сегодняшние проекты сексуального просвещения. Я уверен, что любителей ностальгических причитаний по золотой эпохе традиций ожидал бы тяжелый шок, сумей они оказаться в этом самом времени, когда нынешних границ между детством и взрослостью, личным и общественным, интимным и открытым просто не существовало. Известный аналог этому можно видеть в деревенской культуре, где власть традиций сохраняется дольше, чем в урбанизированных центрах. Но в сегодняшнем мире выход угасающей деревенской культуры на городскую арену приветствуется лишь в фольклорном смысле: деревенского ребенка, вдруг попавшего в город, с практически 100%-ной вероятностью начнут перевоспитывать, едва он откроет рот и назовет части тела и отношения полов привычными для него именами или, не дай Бог, начнет еще что-то такое "ужасное" делать.
Мы не можем вернуться в прошлое ("Времена не выбирают - в них живут и умирают. Большей глупости на свете нет, чем плакать и пенять, будто можно те на эти, как перчатки, поменять" - Александр Кушнер), не можем остановить развитие науки, урбанизацию, миграцию, развитие средств массовой коммуникации и т.д. Мы вынуждены искать и находить баланс между канонами и моралью, с одной стороны, и наукой и проектированием культуры, с другой. Это не альтернативный выбор между одним и другим - это ответственный выбор компромиссных путей, на которых историческая и культурная преемственность совершается в развитии, а не в мертвящем застое или новых культурных революциях с разлетающимися в разные стороны головами. Размышления об этом выборе невозможны без соответствующего сложности самого выбора языка. Можно, конечно, этот язык игнорировать, но тогда нужно быть готовым оказаться на месте героев популярного пару лет назад анекдота "русской Америки": стоят двое наших на Брайтон-Бич и обсуждают - учить или не учить английский; подъезжает американец и спрашивает, как проехать на такую-то улицу - они молчат; он повторяет вопрос - они молчат; он спрашивает опять - молчание; он пожимает плечами и уезжает, а один из наших говорит другому: "И что? Много ему помог его хороший английский?!".
Я говорю обо всем этом прежде всего потому, что язык во многом, если не решающим образом, определяет отношение к тому, что одни называют половым воспитанием, а другие - сексуальным просвещением. Если вы заметили, в названии моей рубрики фигурирует не мной придуманная смесь этих терминов "сексуальное воспитание", хотя сайт, на котором мы с вами общаемся, никак нельзя упрекнуть ни в ханжестве, ни в незнании. Просто сказывается присущее нашей культуре отсутствие принятого и дифференцированного сексологического языка. Слова "пол" и "воспитание" предельно многозначны, и их значение зависит от контекста: мы спокойно указываем свой пол в любой анкете, но - "Пришла проблема пола - румяная Фефёла, и ржёт навеселе" (Саша Черный); слово "воспитание" в русском языке явно покрывает представление о просвещении - это отчетливо видно по отношению к задачам школы. Во всем этом есть некая своя правда, но уж очень своя и очень невнятная: в первой статье я уже приводил цитату из проекта "Половое воспитание российских школьников": "...дать возможность подросткам обратить внимание на свою сексуальную позицию (выделено мной - В.К.). "Ляпы" такого рода не удивительны, когда язык сексологии находится где-то между уровнями лепета и звукоподражания.
За словом "воспитание" стоят, по крайней мере, три разных процесса: 1) собственно воспитание - умышленный, сознательно планируемый процесс, предполагающий определенные конечные результаты и наличие программ, методов, конкретных исполнителей; 2) социализация - самостоятельное усвоение социального опыта, восприятие которого избирательно и преобразуется в индивидуальные установки и ориентации; в ней нет программ, методов и конкретных исполнителей; 3) просвещение - предоставление информации и помощь в развитии навыков выработки знаний. В традиционных культурах такого разделения не было, но и задачи разные: раньше детей готовили к повторению жизни родителей, теперь, когда за десяток лет жизнь меняется больше, чем раньше за столетие, мы готовим их к новой, для нас неизвестной жизни, в которой наш опыт может оказаться не просто лишним, но и мешающим. Воспитание, социализация и просвещение взаимодополнительны: вынь одно - и рушится все остальное. Но несколько веков тоталитарной культуры в России с заключительным аккордом, последовавшим за 1917-ым годом, сделали свое дело: этот по идее равносторонний треугольник сильно перекосило в сторону воспитания, предполагающего полную управляемость развития и поведения, но в силу недостижимости такой абсолютной управляемости приходящего к формуле Н.И. Бухарина: "Лучший способ воспитания - расстрел".
Дальше...
